Архив тегов | Литературный институт

ВСПОМИНАЯ СААДИ. ТАКИМ Я ЕГО ПОМНЮ…

СААДИ надписьСААДИ 1

Этот снимок Саади подарил мне в 1983 году.

Это редкая фотография хотя бы потому, что Саади практически никогда не носил костюмов. У него были свитера, куртки – он бывал заграницей, имел доступ к магазинам «Березка», что давало возможность покупать хорошие вещи. Костюм ему понадобился для поездки во Фрунзе, который ныне Бишкек, где должна была проходить международная конференция молодых писателей стран Азии и Африки. Хороший костюм он долго искал, в поисках принимал участие и я, хотя в хороших вещах ничего не понимал. То, что нужно, мы нашли в магазине мужской одежды на площади Савеловского вокзала, а к магазину шли через всю площадь, не обращая внимания на светофоры. В середине пути нас догнал гаишник на мотоцикле, который оказался капитаном. «Понимаете, мы иностранцы, мы из Ирака, Москву плохо знаем», — сказал ему Саади. «Что, в Ираке светофоров нет?» — грозно спросил капитан и тут же смягчил свой тон. «Ребята, а из-за чего Ирак  и Иран воюют?» — спросил он, при этом лицо свое обратил ко мне. Это была моя тема! Я мог часами, прямо не сходя с места, говорить об этом. И едва не открыл рот, но Саади, боясь, что выдам себя, меня опередил: «Знаете, он совсем не говорит по-русски…Война… Да они там сами забыли, из-за чего начали…» Капитан, видимо, тоже так думал, он вполне этим ответом удовлетворился и нас отпустил…

Костюм Саади долго выбирал, может, час. Так как костюм был дорогой, референт готов был весь склад выложить перед Саади… В этом костюме он во Фрунзе выступал на конференции, брал большое интервью у Чингиза Айтматова…

Что касается войны  Ирака с Ираном, то она Саади лично коснулась тоже. У него было три брата, один жил в Чехословакии. В Европе жил еще один брат, в какой стране – точно не помню. На родине оставался только один брат, и он находился на фронте. Однажды Саади зашел ко мне и сказал, что хочет поговорить, ему тяжело. Оказалось, что ему сообщили, что брат получил тяжелое ранение и у него ампутирована рука…

У Саади было редкое чувство юмора, умел смешно рассказывать, слушать смешные истории тоже любил. Про войну тоже, особенно до несчастья с братом. Говорил, что первые месяцы войны иракские солдаты на фронте обеспечивались наилучшим образом. Прямо в окопы доставлялись ресторанные блюда. Родителям убитых солдат выплачивались большие суммы. И одно из нелегальных изданий опубликовало такую карикатуру: один мужчина спрашивает у другого мужчины, у которого грустное лицо: «Что же ты такой грустный?» Тот отвечает: «Вернулся…»

А Саади именно таким буду вспоминать до последних своих дней, которых, надо полагать, не так уж много осталось…

 

04.05.2014

УМЕР СААДИ АЛЬ МАЛЕХ…

СААДИ

В  Ираке умер мой друг, замечательный арабский писатель и переводчик, великий ассириец доктор Саади аль Малех.

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ИГОРЕ СИЧОВИКЕ

nar

                                    1
Недавно в Интернете видел фотографию человека, с которым в течение двух лет жил на одном этаже в общежитии Литинститута. Был поражен, что человек практически не изменился за прошедшие двадцать пять лет. (Фотография была сделана в 2008 году). Надеюсь, что Игорь Сичовик  и теперь хорошо выглядит и хорошо себя чувствует.
Где учился до Высших литературных курсов Игорь Сичовик, я не могу сказать, тогда знал, забыл, высшего образования, кажется, у него не было. Знаю, что одно время он работал на севере, или в тех местах, где строили БАМ. Деревья вроде бы валил. Кажется, у него имелись деньги,  их, конечно, я собственными глазами не видел, об этом говорил один его земляк, близко его знавший, но дорогая дубленка точно у него была. Он считался детским писателем, до ВЛК в Украине у него выходили книжечки на украинском. Что было в книжках, не могу сказать, но самим Сичовиком детей можно было только пугать… Занятия в Литинституте он посещал только первые недели, но однажды посетив писательскую лавку, так был очарован преимущественным правом члена Союза писателей на покупку редких книг, что практически всё свое дневное время стал проводить в лавке или около нее. Книг за два года у него накопилось огромное количество, хотя время от времени от их отвозил в Украину и оставлял где-то у сестры, так как собственного жилья у него не было… Книгами завалена была вся его комната, хотя он пытался их прятать или маскировать, чтобы никто не просил. Читал он только аннотации, читал громко и облизывался. Про каждую новую покупку говорил: «Вот так надо писать!».
Сичовик рассказывал, что примерно до третьего или четвертого класса не особенно заботился о том, что он украинец. Даже стихи какие-то, кажется, посвященные Ленину, написал на русском. При каких обстоятельствах он обрел свою украинскую идентичность, теперь не помню, хотя об этом Сичовик тоже рассказывал подробно и красочно. Говорить красочно у него иногда получалось, но писал он отвратительно. Но однажды в течение нескольких часов лично мне читал свою повесть, кстати, написанную по-русски. Я откровенно засыпал, очень старался, чтобы он этого не заметил. Было тяжело. Он писал о балерине, у которой была любовь с трактористом. Потом тракторист решает уехать на БАМ. Балерина отказывается оставить свой театр. Происходит душераздирательная сцена и тракторист уезжает на БАМ. Потом начинается переписка. Когда Сичовик читал письма тракториста и балерины, я хотел взять кухонный нож, который лежал неподалеку и заколоться… И очередной сюжетный поворот: балерина, будучи не в силах вынести разлуку с трактористом, оставляет свой театр и отправляется в Сибирь. Там она, кажется, возглавляла художественную самодеятельность…
И это было написано человеком, который вроде бы всей душой ненавидел советскую власть, советскую действительность! И на русском языке, который тоже ненавидел. Но Сичовик больше ненавидел евреев…

2

Теперь уже не помню, из какой области он был – то ли из Николаевской, то ли из Херсонской. Предки, утверждал Сичовик, жили в Запорожье, оттуда и  фамилия. Игорь рассказывал, что примерно до двенадцати лет не видел ни одного еврея и всегда мечтал видеть. И вот он впервые приехал с матерью в большой город – то ли в Херсон, то ли в Николаев. «Мама, покажи мне еврея», — попросил он маму. « А вот еврей, вот еще еврей, вот еще один…», — говорила мама, указывая на проходящих мимо людей. По словам Игоря Сичовика, евреи проходили с такой интенсивностью, что мать не всех успевала показать сыну. После этого у маленького Игоря не осталось никаких сомнений, что Украина находится под еврейскими  сапогами…

                                         3

Если до определенного возраста евреи для Сичовика были абстракцией, цыганскую проблему он, можно сказать, впитал вместе с молоком матери. Потому что одни цыгане все время находились там, где родился и рос будущий детский писатель, а другие цыгане совершали туда сезонные вылазки. Рассказы о цыганах давались ему с болью и… кровью. Когда Игорь вспоминал цыган, каждая крупинка крупной ряби, которой было покрыто его мясистое лицо, наполнялась кровью… Однажды он меня спросил:

— А у вас цыгане бывают?

— В каких-то местах живут, — ответил я.  – А к нам время от времени приезжали, особенно по праздникам…

— А как вы их различаете, — спросил Игорь.

— В каком смысле?

— Ну, от себя их как различаете? – сердито уточнил Сичовик, удивляясь моей тупости…

      4

Приезд Игоря Сичовика почти совпал со смертью Брежнева и назначением на пост Генсека Андропова. Для Сичовика в этом был особый знак, он уже не сомневался, что СССР рулят «носатые». Надо сказать, что сам Игорь обладал более колоритным и более двусмысленным носом, чем настоящие «носатые». Свой нос Сичовик считал данным свыше знаком, которым он как бы передразнивал евреев. Он испытывал радость мазохистического свойства, когда его принимали за еврея.

Как-то он с товарищем стоял на остановке у общежития и ждал такси. Были предновогодние дни, все ходили пьяненькие. Подъезжает такси. Игорь с товарищем хотят сесть. Вдруг на них набрасывается подвыпившая молодая женщина  и отталкивает их от машины с криком: «Ах, вы жиды-интеллигенты! Думаете раньше меня уедете? Не уедете!»

Игорь этот эпизод рассказывал с таким упоением и с такой радостью, словно получил самый желанный новогодний подарок. Я, тогда еще хуже владея русским языком, не понимал причину его радости. Ему пришлось эту поэму гоголевской силы мне объяснить прозой: Игорь был счастлив от того, что в Москве еще остались антисемиты, в данном конкретном случае, антисемитки…Ради такого важного открытия он готов был быть не только словесно оскорбленным, но и сильно побитым…

5

В одном наборе с Игорем Сичовиком в Высших литературных курсах  было еще несколько украинцев. Самым видным из них был Андрей Крыжановский. Он был высоким, стройным, держался несколько пренебрежительно по отношению к другим, дружил с одним латышом, вместе с которым всегда высокомерно остроумничали. Никаких контактов между Сичовиком и Крыжановским я не замечал, думаю, что они даже не здоровались. Крыжановский был писательским или профессорским сыном, от украинцев я слышал, что как писатель он в общем-то никудышный, к тому же в течение длительного времени он сильно пил и только недавно бросил, и папа пристроил сына, которому тогда уже было под пятьдесят, в ВЛК для профилактики. Думаю, Крыжановский Сичовика тоже считал бездарным и общаться с ним считал ниже своего достоинства. Сичовик подозревал, что Крыжановский тоже замешан в еврействе. Он уверял, что если не папа и мама, то жена у него точно еврейка. «Он сам обевреился», — говорил Сичовик. «А как ты это определяешь?» спрашивал я. «Да по-всякому. Ты обрати внимание, как он чайник на плиту ставит. Он ставит чайник на плиту так, чтобы ручка не падала на бок и не нагревалась».  «Да все так ставят!» — удивлялся я. «Не все!» — возражал он. «Я так ставлю!» — еще больше удивлялся я.  «Вы такие же хитрые, как евреи», — говорил Игорь Сичовик как-то грустно, у которого, видимо, огрубевшие на лесоповале пальцы каждое утро обжигались на ручке казенного чайника… 

 

9. АРИФ КЕРИМОВ, КОТОРЫЙ БЫЛ МОИМ ДРУГОМ…

 

продолжение

Диплом мы защищали в разное время, госэкзамен по научному коммунизму тоже. После зимней, она же была и последней, я Арифа не видел. Через год с лишним я стал аспирантом Литературного института, того самого, вокруг да около которого некогда ходил Ариф. Кстати, в том же 1981 году Вагиф Джабраилзаде был принят в Высшие литературные курсы, я потом в институте видел его имя в каком-то списке, но он отказался ехать в Москву. Не знаю, правда или нет, но мне кто-то, кажется, Видади Мамедов, с которым я виделся летом 1982 году в Баку, говорил, что Вагиф отказался от теплого московского места из-за боязни потерять не менее теплое место в журнале «Улдуз». Два года пролетят быстро, вернешься в Баку, а отделом поэзии заведует уже другой. Мрачная перспектива возвращения в прежнюю жизнь, когда не было ни работы, ни жилья, Вагифа пугала. Он не мог твердо надеяться на писательские заработки — время от времени в прессе его ругали. В главной газете республики «Коммунист» была вовсе разгромная статья академика Бакира Набиева… Одним словом, мне не довелось  находиться в Москве в одно время с лучшим, как его многие тогда считали, поэтом Азербайджана…

Думаю, это было зимой 1983 года. В мою комнату в общежитии на улице Добролюбова вошел Ариф Керимов. Это было совершенно неожиданная и крайне радостная встреча. Я искренне любил этого человека, думаю, у него ко мне тоже было особое отношение… Ариф сказал, что в Москву приехал вместе с Вагифом Джабраилзаде. Азербайджанские писатели тогда были нередкими гостями в столице Союза. Некоторые, титулованные и состоятельные, довольно много времени проводили в ресторане ЦДЛ, иные отдыхали в домах отдыха в Малеевке. Некоторые приезжали в Москву, если назвать вещи своими именами, за сексом, которого в Баку нельзя сказать, что не было. Секс в Баку был, но он был дорогой, хлопотный и с возможными последствиями. Вагиф, насколько я понимаю, приезжал главным образом по литературным делам. Он был в обойме и его начинали переводить на русский язык, и общаться со своими переводчиками на месте ему было как бы необходимо. Необходимы были эти визиты для Вагифа и по другой причине. После каждой поездки в Москву  он прибавлял в весе, имею в виду авторитет. Столичные визиты как бы укрепляли его легитимность на превосходство над другими поэтами, которых он безжалостно третировал… Ариф сказал, что они остановились в гостинице на Останкино. Общежитие Литинститута находилось недалеко от Останкинской башни, через железнодорожные пути. Мы отправились туда пешком. Встретившись там с Вагифом, мы втроем пошли в ресторан… Я прекрасно понимал, что за все, и за гостиницу, и за ресторан платит Ариф. То есть все эти немалые расходы были платой за право находиться с гениальным с его точки зрения поэтом… Я гением не был, и в аспирантах оказался во многом случайно, но Арифу не нужно было моих регалий. Между нами, надеюсь, правильно полагаю, была просто дружба…