За свою жизнь армян лично знал очень мало. В Алибайрамлинском педагогическом училище я играл в ансамбле народных инструментов, в котором практически все музыканты, кроме певцов, были наемные. В том числе старый каманчист Саркисян (имени не помню). Как он попал в Алибайрамлы, не знаю. Жил в старой части города в частном доме, один. Говорил, что был женат, не один раз. Где-то жили дети. Я несколько раз бывал у него, потому что он был хорошим мастером, ремонтировал музыкальные инструменты, в том числе тар. Потом узнал, что Саркисян продал дом и куда-то уехал. Купил дом за тысячу советских манатов наш кларнетист. Дом был хороший, с участком. Можно считать, что кларнетист его приобрел даром…

Да, Саркисян говорил на азербайджанском. Говорил ли он на других языках, не могу сказать. У меня есть подозрение, что армянский он мог бы подзабыть…

В Москве в общежитии Литинститута со мной по соседству жил Армен Шекоян, слушатель Высших литературных курсов. Потом оказалось, что он неплохо знаком с Вагифом Джабраилзаде, а познакомились они на каком-то всесоюзном семинаре молодых поэтов. О Шекояне как-то отдельно.

Гаянэ Ахвердян была аспиранткой-заочницей. Она время от времени приезжала в Москву и не только по аспирантским делам. У нее был роман с одним болгарским студентом, похожий по своей драматичности и бесформенности на русские романы девятнадцатого века… Она писала работу по Ахматовой, в сумке носила книжку поэта карманного формата, часто вытаскивала ее, как иные женщины достают пудреницу или помаду. Тогда книжки Ахматовой любого формата были редкостью…

Она была русскоязычная. Мама русская была. Сама была высокая и, как я помню, красивая. Теперь, когда смотрю фильмы с Ингрид Бергман, нахожу некоторое сходство Гаянэ с выдающейся шведкой. Единственный изъян Гаянэ – это едва заметная глуховатость… Ее можно было и не заметить…

Гаянэ говорила, что она армянским хорошо владеет, но говорит на нем редко. Во-первых, потому, что интеллигенция Еревана в большинстве своем русскоязычная. Во-вторых, она на армянском может общаться только с теми, кто хорошо говорит на литературном армянском. По ее словам, разговорный армянский (начало восьмидесятых) сильно засорен русизмами и ее на такой смеси просто не приятно говорить.

Я это к тому, что Ереван, судя по всему, в те годы был таким же русскоязычным, как и Баку. Всего несколько годами раньше, когда я заочно учился в Азербайджанском государственном университете имени Кирова, Бахтияр Вагабзаде, которой нам читал (якобы читал…) спецкурс по Джаббарлы, вдруг остановился перед доской (сессии наши проходили в средней школе 225, я университета практически не видел) и сообщил о том, что только недавно узнал, что из около ста пятидесяти (он назвал конкретную цифру) бакинских школ только 14 азербайджанские….

Теперь о том, как состоялось мое собственное знакомство с русскоязычными соплеменниками. Самыми первыми были мои двоюродные сестры, которые жили в сальянской Станции (железнодорожный поселок, который давно вошел в состав города, так до сих пор называется жителям – Стансия) и учились в русской школе. У них по соседству жили русские семьи и одна армянская семья, которая, как я потом узнал, в девяностом, кажется, году, в чрезвычайных условиях эвакуировалась куда-то в Россию. Так вот в тех редких случаях, когда я приезжал к тете в гости (там же жила бабушка, но отдельно, и другая тетя), мне, с одной стороны было хорошо с двоюродными братьями, с другой стороны испытывал крайнюю неловкость и даже обиду от того, что при мне часто вся семья переходила на русский язык, которого я не знал. Мне тогда казалось, что на русском отлично шпарит вся огромная семья моей тети. Только потом, когда я сам худо-бедно освоил русский, понял, что русским языком на самом деле хорошо владели две дочери тети, которые обучались в русской школе. Остальные с трудом изъяснялись. Переход на русский при родственниках из деревни для них был подтверждением своего более высокого статуса… Мол, знайте свое место…

Более шокирующий случай произошел в том же Алибайрамлинском педагогическом училище. Весной 1969 года нас готовили к поездке в Баку. В июне должны были состояться дни Алибайрамлы в Баку. В течение двух месяцем мы, члены художественных коллективов, были освобождены от занятий, с нами занимались музыканты, приехавшие из Баку. Среди них был Октай Кулиев, родной брат Тофига Кулиева, нашего легендарного композитора. Вот однажды на занятие хора пришла пожилая женщина, как я помню, рыжая. Когда репетиция кончилась, руководитель Хора Октай муаллим, другой Октай, но тоже бакинец, нам объявил, что Лейла ханым даст вам свое наставление, но так как она не владеет азербайджанским, он ее буду переводить…

Не знаю, как другие хористы, но для себя я решил, что Лейла ханым – бакинская грузинка. Хочу заметить, что мне тогда было пятнадцать лет и я был националистом… И вот Лейла ханым что-то про наш хор сказала, кажется, только хорошее, Октай муаллим все это перевел и потом проводил даму до двери. Как только он опять вернулся в помещение, я спросил: «Скажите, Лейла ханым грузинка?» Октай муаллим удивился и сказал, что никакая она не грузинка, она азербайджанка. Тут не только я, а половина хора хором стала возмущаться: как же так, азербайджанка не владеет азербайджанским. Октай муаллим, очень хороший музыкант и интеллигентный человек, стал оправдывать Лейлу ханым, сказав, что он тоже в детстве не знал азербайджанского, только потом выучил, дома по-русски говорили, школа русская… Откуда язык будешь знать…

В сентябре 1972 года я приехал в Баку и записался на прием заместителя министра образования Азербайджанской ССР. В кабинет, куда я попал в назначенный день в Доме правительства, был огромен. Огромный был и стол, во главе которого сидела средних лет женщина с короткой стрижкой. Замминистра звали, кажется, Рафига Алиева, но я в этом не уверен. Сбоку сидел мужчина, который указал мне на место напротив себя и велел изложить свою просьбу. Моя просьба состояла в том, чтобы меня вместо Имишли, куда мне дали направление в Алибайрамлинском педучилище, кстати в мое отсутствие и без моего согласия, меня направили в Сальян, так как м моем родном селе требуется учитель младших классов. Кстати, в том время распределяли выпускников педагогических институтов и училищ таким образом: физулинцев в Ярдымлы, ярдымлинцев в Физули, сальянцев в Лерик, лерикцев… Если, конечно, заранее не договорился и не заплатил за правильное направление. А если уже получил «неправильное направление», приходилось обивать пороги, давать взятки, чтобы попасть туда, куда хотелось бы. За меня просило и сальянское роно, руководителя которого попросил ныне покойный друг моего покойного родственника, в свое время известного сальянского партийного руководителя…Итак я ситуацию изложил, не сомневаясь, что рассказываю это замминистру. Но как только я закончил, мужчина, сидевший напротив меня, начал переводить мой рассказ даме. Я был потрясен… Выслушав переводчика, дама что-то на русском ему сказал, переводчик это перевел для меня на азербайджанский язык и так далее… Разговор с переводом был недолгим, по окончании переводчик мне сказал, что мне надо вернуться в Сальян и дожидаться письменного ответа…

Жива ли эта дама теперь, мне не известно. Смутно помню, что она вроде бы потом поднялась еще выше, то ли в ЦК Компартии Азербайджана или еще куда-то пошла. Но я эту сцену вспоминаю время от времени. Неужели она не владела азербайджанским, то есть языком своих родителей? Если не владела, как могли назначить ее на такой высокий пост в министерстве, которое занимается образованием азербайджанской нации? Все же полагаю, что она не могла не знать языка. Получается, знала, но говорить на нем категорически не хотела. То есть считала это ниже своего достоинства. То есть я был для нее тем же низкосортным туземцем, какими были черные южноафриканцы для белых колониалистов. И это было в 1972 году, при Гейдаре Алиеве, про которого теперь сочинят мифы, в которых он предстает просвещенным националистом, возродившим язык, сделавший его государственный статус реальным… На самом деле не просто принижение, но даже деградация азербайджанского языка своего апогея достигли в семидесятые годы… 

 В 1974 году я поступил в Ордена Трудового Знамени Азербайджанский государственный университет имени Кирова. За шесть лет учебы у меня было примерно двенадцать сессий – зимой десять дней, летом тридцать. Во время восьми или девяти из этих сессий я останавливался в гостиницах. Больше – в «Азербайджане», который был у старого автовокзала и рядом со стадионом «Спартак». Жил еще в «Баку», «Интуристе», два дня даже в «Туристе», который находился рядом с мотодромом и представлял из себя всесоюзный дом терпимости – там, как оказалось, останавливались проститутки со всего союза, которые приезжали отдохнуть на море и подзаработать…

И в этих гостиницах же можно было понаблюдать все прелести колониального состояния нации. Администраторы, горничные с приехавшими из сельских районов обращались как с швалью. Мне трудно было определить, кто из них русскоязычная азербайджанка, а кто настоящая русская. Все были одинаково накрашены, все одинаково полные с одинаковым выражением лица – презрения. Все люди для них были просители, а не потенциальные постояльцы, готовые купить гостиничную услугу. «Мест нет!» — тогда эти два слова на любом языке производило убийственное воздействие на человека, оказавшегося в незнакомом городе. Но когда эти слова произносятся на языке, которым ты не владеешь, чувствуешь себя узником концлагеря, над которым вот-вот совершат экзекуцию…